Наста Дашкевич собирала сумку на случай, если ее заберут в колонию прямо из суда, положила туда молокоотсос и таблетки для остановки лактации. Ее младшему сыну тогда был месяц, а повестку в суд она получила еще в роддоме. Насту судили вместе с мужем Змитром Дашкевичем, прокурор требовал для обоих по полтора года колонии. Женщину уговаривали уехать из Беларуси, но она решила остаться. Впереди были «домашняя химия», ночные проверки, годы ожидания любимого и письма, которые помогали им не потерять друг друга. В большой беседе с «Зеркалом» Наста впервые так подробно рассказала, как одна растила четверых детей в условиях ограничения свободы, что помогло ей выдержать разлуку с мужем и какой была их долгожданная встреча — почти как в романтическом кино.
Наста и Змитер готовят к публикации несколько книг и объявили сбор, чтобы их издать. Поддержать семью можно по ссылке.
«Я сижу и думаю, что делать. Садиться в машину, брать детей и гнать отсюда или оставаться и принимать все это как есть?»
— Как вас задержали?
— Стоит начать с того, что Змитра предупреждали, что им серьезно интересуются силовики… Это были люди не из силовых структур, но они с ними как-то пересекались. И я помню тот чудесный день, когда он сел в машину и рассказал, что ему передали. И мы сидим, я говорю: «Змитер, может, уезжать?» Он отвечает: «Я не могу. Я так много говорил об ответственности, на меня многие смотрят. И что, я побегу? Нет, не могу».
Еще нас накануне вызывали на допросы. Я тогда была с животом, на пятом-шестом месяце ходила по этим допросам. Змитер, я помню, очень, очень волновался. А у меня позиция всегда одна: я просто отказываюсь давать показания, как бы они там ни давили. Потому что я отсидела свое в «американке», я знаю, что такое разговаривать с силовиками. И я выхожу, и мне что-то там гаркнули: «Мы еще увидимся, вы что, думаете, вам это сойдет с рук?» Помню, сажусь в эту машину, и мы едем, и я, конечно, понимаю, что все эти тучи сгущаются над нами. Причем над обоими. Я несколько раз у Змитра спросила: «Может, поедем?» А он отвечает: «Нет, мы не поедем». «Ну не поедем — так не поедем», — подумала я, потому что и сама не очень была уверена в этом решении.
И вот пришло 23 марта 2022 года. Тот день я помню как в замедленной съемке. Обычное утро, мы собираем детей в садики. Змитер открывает дверь, выходят сначала дети, садятся в машину, потом Змитер, а затем я слышу какие-то звуки, поднимаю глаза — и у меня уже в квартире человек пять мужчин, в коридоре — еще столько же. Ну и все, мне не надо объяснять, я понимаю, что это значит.
Я взглянула Змитру в глаза — он тоже в шоке. Безусловно, больше боится за меня: шестой месяц. И он сразу: «Вызывай скорую! Вызывай скорую!» Я отвечаю: «Скорую? Мне нормально!» А у самой давление ползет вверх. Я взвинченная хожу по квартире, порывалась идти за детьми, а они же в машине (детям пары на тот момент было шесть, четыре и почти два года. — Прим. ред.). Силовики мне: «Сидите здесь, сейчас приведем детей». Нас со Змитром посадили на диван, потребовали достать телефон: «Разблокируйте». Ну а Змитер — это же Змитер: «Я не буду». Его сразу ударили по лицу. Я сижу рядом, кричу: «Что вы делаете?!» А они ко мне: «Теперь ты давай телефон».
Тут они надели на Змитра наручники, а он мне все повторяет про эту скорую: «Вызывай, вызывай!» Потом привели детей. Конечно, это все было очень больно, потому что дети видели, как его в наручниках, с руками вверх, выводят из дома. Потом я сказала: «Мне нужен телефон, я включу детям мультики». Они отдали — и дети сидели и смотрели мультики в спальне. А смотреть с ними мультики поставили такого амбала, чтобы я там что-нибудь не включила параллельно.
Обыск продолжается, а у меня мандраж — не могу стоять на месте. Помню, что перед этим я перестирала всю зимнюю одежду, и она лежала, сохла там повсюду. Хожу и эту одежду складываю и вешаю. Они: «Можете успокоиться?» Пошла выпила какие-то таблетки — витамины, фенибутик. Они: «Что вы пьете?»
— А это был ГУБОПиК?
— Да. Но что меня поразило во всей этой обстановке: я впервые увидела не людей, которые делают работу, потому что так надо и все всё «понимают», а тех, которые реально нас ненавидят: «Вот вы такие-сякие, вы раскачиваете лодку, вы не можете жить нормально, да еще детей подстрекаете…» Нашли письма, которые дети писали, по-моему, Марии Колесниковой, какие-то сердечки там рисовали. Вот, и он кричит: «Что это? Что вы детей этому учите!»
И был один момент, когда мой Давид подошел, говорит: «Мама, а папа скоро придет?» И я смотрю на него, говорю: «Давид, я не думаю. Я думаю, что нескоро».
Забрали мой телефон. И на прощание говорят: «У нас нет установок на вас на данный момент, так что оставайтесь дома».
— Как вы себя чувствовали в тот момент?
— Я сижу и думаю, что делать. Садиться в машину, брать детей и гнать отсюда или оставаться и принимать это все как есть?
Меня вызвали свидетелем на суд. А там обвинение, что мы не открывали дверь, мешали силовикам — такое все формальное. А у меня вообще мысли не там, меня трясет.
У Змитра спрашивают: «Есть ли у вас вопросы к жене?» А он говорит: «Наста, я тебя очень люблю. Все будет хорошо». И меня прямо накрывает, еле сдержалась, чтобы не расплакаться. Потом Змитер рассказывал, что еле произнес это, чтобы тоже не расплакаться.
Уже после адвокат Змитра передал, что мне надо прийти на следственные действия, мол, мы не будем ее арестовывать.
— То есть уже было ясно, что уголовное дело завели и на вас?
— Да. Я уже морально подготовилась. И как только я приняла решение, что остаюсь, то все уже было спокойно.
— Почему вы приняли именно такое решение?
— Я человек верующий, много молилась. У нас, у верующих людей, есть такое понимание, что с Богом можно разговаривать и получать ответы. И на тот момент я читала Библию, и там было слово, что Иисуса арестовывают в Гефсиманском саду, а он говорит: «А тех, кто со мной, вы не трогайте». У меня на этом слове был такой покой, что со мной все будет хорошо. Будто я получила 100%-ное Божье обещание. И я старалась помнить об этом обещании в трудные времена. И я с этой уверенностью, с этим Божьим обещанием, что со мной все будет хорошо, шла дальше.
«На меня давили свои и чужие, и все писали и говорили: „Да ты эгоистка! Подумай о детях!“»
— Вы рожали младшего ребенка фактически под следственными действиями. Как это было?
— Я родила на полтора месяца раньше из-за стресса. У меня такого не было с прошлыми беременностями, а это же четвертый ребенок. Плюс я не смогла родить его сама — не было родовой деятельности. А я до этого всегда рожала сама. Мне вливали окситоцин — по нулям. Смеюсь, говорю: «Знаете, у меня тут столько адреналина, что он, наверное, не может перебить». А медики всю ночь ходили возле меня. До этого собиралась тоже весело: надо же распихать всех детей, отправить их к тете, все решить.
— А в тот момент вы уже рожали?
— Да, родовая деятельность идет. А я собираю себе сумку, а мне еще что-то надо докупить, какой-то перекус себе закинуть. Конечно, такой истории никому не пожелаю. Я отношусь к этому уже с юмором, но если посмотреть на это со стороны, конечно, все очень грустно.
Так вот, я поступила в больницу, наверное, часов в 12–13, и до шести утра врачи смотрели на меня в шоке: «Ты рожать-то будешь? Воды отходят, все идет»… А родовой деятельности нет. Помню, доктор подходит ко мне в шесть утра и говорит: «Слушайте, если бы мне кто-то сказал, что четвертые роды не разрешатся на этих ведрах окситоцина, я бы не поверил ни в жизнь!»
И меня повезли на кесарево. То есть действительно, все это сильно отражается на теле. Даже сама не осознаешь, тысячу блоков поставила в голове, себя настроила… Но есть вещи, которые возвращают тебя в реальность и стучат тебе изнутри: ненормально все, что ты сейчас проходишь. Кстати, я и повестку в суд получила, находясь в роддоме.
— Как вы выписывались из роддома? Обычно это праздничное мероприятие.
— Да, обычно приходят друзья, муж, этому мужу вручают ребенка… А когда я выписывалась, то медсестры не знали, кому отдать младенца. Я говорю, показывая на подругу: «Маше дайте». Они: «Маша, принимайте!»
Дома меня уже ждали друзья. Но ощущение так себе, скажу честно: садишься в автомобиль и едешь со своим ребенком… А потом с этой же колыбелькой я поехала в суд, расписалась, что получила повестку, что я в курсе и мне надо прийти.
— На момент суда младшему ребенку только-только исполнился месяц. Вы в суд с ним тоже приходили?
— Нет, я оставляла его дома, сцеживала молоко — и ходила на заседания одна. Я посчитала, что оно того не стоит. Да и такая дешевая комедия — я буду стоять с ребенком, а они меня будут судить. Конечно, может, у судей бы там что-то и екнуло, но я морально не была готова. Я подумала, что все это выдержу, а дети пусть живут свою лучшую жизнь.
— Вас судили вместе со Змитром. Насколько было тяжело морально?
— Он — в клетке, я — в зале. У нас еще были иллюзии, что все, возможно, будет хорошо, что дадут обоим «химию»… Уже был 2022 год, была такая тенденция. И тут прокурор попросил полтора года колонии каждому. И я, конечно, отъехала… Очень тяжело было Змитру. Он, помню, сразу этому адвокату: «Пусть уезжает! Пусть уезжает! Нет, ни в коем случае, мы не будем рисковать». И многие со мной связывались, говорили: «Давай, все». Но на тот момент у младшего еще не было документов. И я подумала: куда я с детьми, лесами, полями? Нет, никуда не поеду. Хотя, конечно, это было очень тяжелое решение, я колебалась до последнего.
Вдобавок на меня давили свои и чужие, и все писали и говорили: «Да ты эгоистка! Подумай о детях!» Мол, тебя посадят, как будут дети? Подумай о них. И такие атаки были со всех сторон. А мне надо было пережить три дня до вынесения приговора. Я очень благодарна друзьям, которые были рядом, водили меня за ручку, оставались со мной дома. Я не была одна все это время. Но было очень страшно, тяжело было принять решение. Я укладываю ребенка рядом и чувствую, что меня просто физически трясет. Собрала сумку, помню, с собой на случай, если вдруг отправят в колонию. Многие пакуют колбасу, сало. А у меня там молокоотсос, я и таблетки себе купила, чтобы останавливать лактацию.
— Был ли у вас план, с кем останутся дети, если вас все же отправят в колонию?
— Да, у меня были договоренности. Более того, у меня были выписаны ПИН-коды от всех карт, на них положены деньги. И знаете, чем ближе к сроку, тем я становилась спокойнее и спокойнее. А вот насчет опеки тогда не знала, сможет ли мой папа ее оформить, но потом узнала, что все бы получилось. Кстати, мне писали даже какие-то многодетные мамы: «Мы готовы взять ваших, если вдруг что…»
— Вы выдохнули, когда судья сказал о полутора годах «домашней химии»?
— Да, конечно. Я помню, меня потащили друзья отмечать. У меня муж на полтора года в тюрьму поехал, а радости было, будто мы джекпот выиграли. Я с ними немного побыла, потом собрала небольшую передачу мужу на Володарского: то, что он любит, в маленьких пакетиках, чтобы поддержать его в это время. Ну я знала, что у него тоже отлегло, что в этот момент он чувствовал себя хорошо.
«Первое правило „домашнего химика“: почистил зубы — почисти телефон»
— Слышала мнение, что «домашняя химия» — это вообще, считай, как свобода. А как на самом деле?
— «Домашняя химия» — это непросто. Очень много ограничений. И ты постоянно в уязвимом положении: к тебе в любой момент могут прийти, проверить, что ты делаешь, взять твой телефон (первое правило «домашнего химика»: почистил зубы — почисти телефон). Мои основные впечатления от всего этого — мандраж. Особенно перед сном.
Мы жили на первом этаже в двухэтажном домике, дверь открывалась без домофона. А звонок я выключила, чтобы детей не будили среди ночи. И поэтому ты всегда волнуешься, что крепко уснешь, а придут проверять. Из-за этого, кстати, я перестала принимать фенибут. Я пила его, чтобы наладить сон. И однажды была ситуация, когда меня разбудила доченька и говорит: «Мама, там стучат». Тогда дочка спасла меня от 15 суток. Да и вообще в 90% случаев меня проверяли ночью.
— Зачем? Они же знали, что у вас маленький ребенок.
— Конечно, можно все делать по-человечески. У меня знакомые отбывали «домашнюю химию» в каких-то других местах — там было по-другому. Мне кажется, они все сами наперегонки, кто круче, кто лучше. Поэтому на местах и выпендриваются.
Например, проверка могла прийти два раза в день. Бывало, приходили ровно в 19.00 (по ст. 48-1 Уголовно-исполнительного кодекса Беларуси, осужденные на «домашнюю химию» должны находиться дома с 19.00 до 06.00. — Прим. ред.). Один раз я даже участковому сказала: «Знаете, неприлично приходить в 19.00. Да, я в это время должна быть дома, но у меня, блин, четверо детей…»
Было много ситуаций, когда у детей вторая смена, я лечу через город, стою в пробках, просто седею, потеют руки — и все для того, чтобы успеть к этим долбаным 19.00. Или лечу из поликлиники, от врача, выскакиваю из машины и бегом с парковки к дому. А они уже сами шустренько за мной.
Бывало, что-то готовишь на выходных, какой-то мелочи не хватает, так дети, неважно, что первоклассники, учатся ходить в магазин, покупать что нужно (осужденным на «домашнюю химию» в выходные и праздники запрещено без уважительных причин удаляться от своего жилья дальше расстояния, которое устанавливает уголовно-исполнительная инспекция. — Прим. ред.). Давид в своем первом классе умел сам доехать до всех кружков, которые ему нужны. Я его учила, где пересаживаться, как и куда ехать…
— А родительские собрания?
— Никаких родительских собраний. Это плюс, конечно. Но и никаких детских выступлений — это минус. Дети стараются, готовятся, а я не могу увидеть, только в записи, если попрошу дедушку или друзей заглянуть. Конечно, все это сильно накладывается, вот такие вот моменты, когда ты чувствуешь вину перед ребенком, который просит: «Мама, поехали погуляем». А ты не можешь туда поехать.
— Вам нужно было оставаться в пределах Минска?
— Не просто в пределах Минска, но еще и нельзя посещать какие-то заведения развлекательного характера. На батуты или еще куда-то ты не можешь поехать. Интересно, что в тот момент, когда я только стала на «химию», мне даже разрешали по два часа на выходных играть с детьми во дворе. По нынешним временам это вообще нонсенс. А тогда мы еще попали в первую волну. Но потом, после инцидента с самолетом в Мачулищах, ситуация ухудшилась. Вызвали всех пенсионеров, людей в декрете и сказали: «Вы не работаете? Не работаете. Дети? Два часа — на выход из дома».
— Это как?
— Я могла выйти из дома с 9 до 11 утра. Сходить в магазин, что-то купить, если что — в поликлинику, а так сидишь дома.
— А дети?
— Никого не волнует. Пришло постановление. И, помню, сижу у начальника РУВД и говорю: «Слушайте, ну у меня четверо детей, я одна, как вы себе это представляете?» А они где-то понимают, что ситуация абсурдная… Но разводят руками: мы ничего не можем сделать. А тогда только появилась возможность оформить самозанятость. Я скачала приложение, оформилась, прихожу к начальнику с 9 до 11. И говорю: «Все. Я не в декрете, я работаю». И он такой: «Окей. В 19.00 дома». Но я знаю, что так можно было не всем. Где-то требовали только работу по договору.
— Как дети воспринимали ваш домашний арест и то, что папы нет?
— Сначала, конечно, было тяжело. Тяжело объяснить детям, почему ты не можешь выйти с ними погулять. Все выходные мы были дома, и ты ничего не можешь сделать. Даже на улицу во двор одних не можешь выпустить. Конечно, им было тяжело. Тут очень выручали мои друзья. Они приезжали, брали детей погулять, забирали к себе в гости, бывало, с ночевкой. Мне кажется, одна я бы в этой ситуации не справилась.
— Вы проникновенно писали в Facebook, как по окончании срока Змитра ждали его, накрыли на стол, а его не отпустили. Как вы пережили тот день?
— Была дата, когда мы ждали папу. И я, конечно, так мягко отмечала, что все в руках Бога, мы точно не знаем, как будет. Но дата была, и мы надеялись. Дети ждали, мои друзья поехали ждать к колонии (Змитер Дашкевич отбывал наказание в ИК-14 в деревне Новосады Борисовского района. — Прим. ред.).
Помню момент, когда мне звонят друзья, я спрашиваю, что там происходит, и они говорят: «Ничего не происходит, милицейский бусик поехал на территорию». И все, я понимаю, что Змитер сегодня не выйдет. А потом уже действительно мне звонит следователь: «Меня попросил позвонить вам Змитер, он арестован по такому-то делу». Тогда дети плакали просто навзрыд. Очень расстроились. Особенно старшие. После этого я ни разу не говорила детям, когда освободится папа. Они не знали ни одного срока, они уже не знали, что были еще суды, они уже ничего не знали.
— А вы сами как это восприняли?
— Я долго собирала себя по частям. Наверное, на год просто выпала, какое-то время жила как окаменев. Нужно было придумать какую-то новую стратегию выживания. И тогда пришло осознание (пожалуй, самое сложное), что эти перезадержания будут постоянно повторяться, что все, я теперь не знаю, когда его увижу. И когда такое случилось во второй раз, а потом и в третий, я уже воспринимала это спокойно.
— Четверо детей, помощь Змитру — как все это вытянуть финансово?
— С Божьей помощью, иначе я не могу сказать. Люди приходили и поддерживали. Даже совершенно незнакомые просто приходили в квартиру, говорили, мол, мы о вас читали, и клали деньги в руки: «Все, всего хорошего, держитесь». Таких было много. Приносили и большие суммы, а бывали и совсем мелкие. Но людям было важно прийти и поддержать.
Приходили женщины и говорили: «Вот вам, простите, больше не можем». Были ситуации, когда мне звонили в дверь, открываю — а там стоит ведро клубники… И к нему привязан шарик. В общем, солидарность очень чувствовалась. Я осталась дома с детьми фактически без работы, но не было ни дня, когда я испытывала финансовую нужду.
Были друзья, которые приходили: «Сколько тебе надо на месяц? На, все». И так передавали деньги каждый месяц. А была и другая помощь. Одна подруга жила со мной где-то три-четыре дня в неделю. И это во многом меня спасало. Потому что дети — это большое напряжение. А она была из тех, с кем можно было вечером сесть и просто поговорить о том, как у нее прошел день, что случилось, она что-то расскажет, я послушаю, напишу письма. И это меня очень спасало. Просто человеческое присутствие такого взрослого человека, с которым можно поговорить, что-то обсудить, — это было очень классно.
А на праздники у меня дом вообще был переполнен. Я никуда не могу пойти, зато ко мне приходили все: Рождество, Пасха — все забито. День рождения — постоянно кто-то идет.
Но были и другие, подсадные. Спрашивали: «А вот как ты адвокату платишь?» Я сразу: «Блин, минус человек из жизни, ну ладно».
«Только останавливаюсь у заправки — Змитер ко мне бежит. Это было очень кинематографично»
— У вас в то время была активная переписка. О чем вы писали друг другу и как поддерживали любовь на расстоянии?
— Когда Змитра арестовали один раз, потом второй, я читала его письма и понимала, что мне просто жаль, что их читаю одна я. Там было очень много и мудрости, и смирения, и его собственного объяснения того, что происходит как с нашей семьей, так и с народом в целом, через какие трудности мы проходим.
Там много вещей, которые отзовутся многим людям, проходящим или прошедшим через тяжелые времена. И еще я была убеждена, что книга писем будет глубокой, цельной и интересной, потому что он имел возможность писать только мне одной. Всю концентрацию боли, радости, надежды или отчаяния каждого своего дня, когда он мог писать, он адресовал мне. Это фактически дневник Змитра, написанный для любимой жены. Если бы он имел возможность переписываться с 70–100 людьми, у меня бы не получилось такой книги.
— Что такое есть в этих письмах, чего не услышишь в интервью человека после освобождения?
— Это тюрьма без героизации. Потому что когда ты выходишь из тюрьмы, проходит какое-то время, ты даешь интервью и где-то немного можешь себя показать. Хочешь защититься от того, что было, ты хочешь это проанализировать, хочешь сказать, что ты молодец.
А здесь человек в моменте. Ему голодно, и он пишет, что ему голодно, что ему снится еда, что он бы приготовил, о чем мечтает. Когда холодно, он описывает, сколько делает упражнений, сколько раз встает, чтобы согреться, как он научился, какие тапки куда подкладывать, чтобы в изоляторе не отмерзал бок. А когда тебе очень плохо, ты пишешь: «Мне очень плохо, мне очень плохо. Я просто не вижу просвета, я не вижу света». И у Змитра тоже хватало таких периодов.
— Думали ли вы, что его отпустят благодаря американцам? Были ли вообще какие-то предпосылки?
— Я думала, что будут вывозить лидеров протеста 2020-го, а тех, кто в 2020-м особо не участвовал, оставят в Беларуси. Зачем нас вывозить? Мы тихонько делали бизнес, я на «домашней химии» сидела, мы все отбыли. Сейчас мне бывает немного стыдно, но, когда Змитра вывозили, я проплакала все это время. Потому что понимала, что за этим последует: мне нужно будет ото всего отказаться, все оставить, собрать жизнь в чемоданы и уехать. Это было, конечно, тяжело. Для него это тоже был тяжелый выбор, для него это была мучительная ночь в «американке», когда он думал, что делать…
— Рвать паспорт, как Мария Колесникова, или поступить как Николай Статкевич?
— Это было тяжелое решение. Но он говорит, что выбирал семью. Потом, конечно, я понимала, что если муж смог принести такую жертву, то и я должна. Конечно, все выветрилось, когда я его услышала, увидела, пусть даже через Telegram, мы поговорили. Я со страхом думаю: что было бы, если бы он просидел еще год?
— Вы писали о медовом месяце в Литве. Как вы встретились? Что сказали друг другу?
— Ой, это было чудесно. Это был медовый месяц лучше, чем мой первый. Тогда мы были молодые и глупые, а сейчас ты уже понимаешь ценность этого времени, учитывая все, через что мы прошли. Это было чудесное время, когда можно было наговориться, вдоволь побыть вместе.
А встреча прошла так: он сначала позвонил и сказал, какой у него адрес. Я говорю: «Подожди-подожди. Я еду к тебе, я тебя не видела 3,5 года, а ты мне скинул адрес?!» Со смехом говорю: «Ты должен стоять на границе сутки, пока я еду, стоять, мерзнуть и ждать меня!» Он посмеялся. Я посмеялась. Но вбила адрес в навигатор и поехала.
Он сначала с друзьями приехал на первую заправку от границы, но я долго ее проходила. Друзья уже разъехались, и он ждал меня один. Рассказал сотрудникам уже все байки, я думаю, там все уже ждали этого исторического момента.
Я ехала и включила трансляцию геолокации у себя в Telegram, и Змитер мне отправил свою. И было так классно наблюдать, как эти метры до него уменьшаются. И я только останавливаюсь у этой заправки, и Змитер ко мне бежит. Это было очень кинематографично, конечно. Мы поцеловались, и я вот в этот романтический момент говорю: «Змитер, я так хочу в туалет, можно я возьму и отлучусь в этот романтический момент, потому что я все-таки мать четверых детей!» (Смеется.) И когда я заходила на эту заправку, сотрудники уже стояли со слезами на глазах. Я говорю: «Змитер, я смотрю, ты провел здесь много времени с этими людьми». Он: «Да, я уже все рассказал. Знакомьтесь, это моя жена». Там познакомились с сотрудниками заправки, все нас поздравили, сфотографировали. А дома все было в цветах.
«Делай что считаешь нужным, лишь бы ты была счастлива»
— Как вы изменились за то время, пока не виделись?
— Мне кажется, Змитер стал мягче, внимательнее. Переписка, где ты достаешь из себя все эмоции, все чувства, конечно, очень сближает. Ты лучше узнаешь внутренний мир человека. Он очень ценит меня и, когда я в чем-то засомневаюсь, всегда говорит: «Столько прошла, ты и то, и это смогла, и это смогла, и это сможешь!»
Но сказать, что тюрьма кардинально изменила Змитра, — нет. У него есть чудесное свойство, характерное не для всех заключенных. Он выходит из тюрьмы и фактически забывает все как страшный сон. У него как бы… У него такое ощущение, будто тюрьмы никогда не было, ты всегда был на свободе. Его внутренний мир, его психика спасают его от многих переживаний.
— Есть такое стереотипное представление о верующих людях, что они довольно патриархальны и строги по отношению к женщинам. А каков Змитер?
— Он такой мужчина, мужчина, которого я ставлю в пример своему сыну. Он благородный, мудрый, умеет просить прощения, у него очень красивое понимание жены и супружества в целом. Он говорил: «Делай что считаешь нужным, лишь бы ты была счастлива». У нас нет жестко разделенных «мужских» и «женских» обязанностей. Кто может, тот и подхватит — постирает, приготовит еду. И я тоже могу спокойно лежать себе на диване, читать книжку, а Змитер будет заниматься делами.
— А дети не упрекают за то, что им из-за вас пришлось пережить?
— Сейчас, в Вильнюсе, им, конечно, тяжело. Они бы хотели быть дома, со своими друзьями. Я им тоже много объясняю, что виноватых в этой ситуации нет. Так сложилась жизнь. Дома было много опасностей, от которых я их защищала, когда они были маленькие. Они не увидели всей жести, которую могли бы увидеть. Они были окружены любовью и родителей, и друзей, и близких, и родных. Что было бы дальше — кто знает. А сейчас мы должны быть вместе как семья.
— У вас не было обиды на Бога за такую судьбу? Тюремные сроки, репрессии и вынужденная эмиграция — все это тяжелые испытания…
— Обиды на Бога? Нет, не было. Вера в Бога не значит, что ты будешь жить без невзгод и проблем. Вера в Бога значит, что посреди всех испытаний, которые обязательно будут сопровождать твою жизнь, он будет с тобой и будет помогать тебе их пройти.
