«Дядя Лукашенко тут всю страну сажает». Истории беларусов, которые оказались в тюрьме из-за «политики» и скрыли это от своих детей

28 апреля 2026 в 1777392000
Ангелина Липень / «Зеркало»

Как объяснить маленькому ребенку, что его мама или папа - в тюрьме, но не потому, что сделали что-то плохое? Этот вопрос вставал перед многими политзаключенными и их родными. Некоторые приняли решение не рассказывать - и придумывали для детей альтернативную версию того, где сейчас родитель. «Зеркало» поговорило с беларусами, которые оказались за решеткой из-за «политики», но дети этого сначала не узнали.

«Жена придумала, что у меня долгая командировка»

Когда Илью задержали в июле 2020-го, его дочери было всего два с половиной года. Наш собеседник тогда работал в агентстве недвижимости, планировал переезжать за город и души не чаял в дочке.

- Это был мой первый ребенок, и, по беларусским меркам, родившийся довольно поздно. Я всегда мечтал о детях, и только в 35 лет у меня появилась дочка. Много времени проводили вместе, ей очень нравилось. Тогда она была для меня больше чем всем, - вспоминает Илья.

О том, что за ним могут прийти, мужчина догадывался, но до конца не верил, что это возможно.

- Меня судили по событиям 14 июля 2020-го, когда не зарегистрировали кандидата в президенты [Виктора] Бабарико, - рассказывает он. - Это был не первый мой выход. В тот день мы стояли возле площади Победы, никто ничего неправомерного не совершал. Приехал ОМОН, начал задерживать людей. Хотели забрать парня-студента, начали его избивать. Многие люди подбежали, чтобы не дать омоновцам задержать этого парня, в том числе и я. Потом все это квалифицировали как нападение на сотрудников.

Беларус вспоминает: тогда казалось, что, если на месте не взяли, может, уже ничего и не случится. Поэтому и из страны не уезжал (да и не было понятно, как это - бросить все), и с женой не обсуждал. Когда за Ильей пришли, его семья была у тещи. Вернулись - в доме никого нет. Вскоре мужчине удалось уговорить силовиков дать позвонить и рассказать жене, что случилось.

- После у нас с ней связи не было довольно долгое время, месяц, может, больше. Уже потом узнал, что, когда меня арестовали, жена решила не говорить об этом дочери, чтобы не травмировать ее. Потому что трехлетнему ребенку объяснить такие вещи сложно, - рассказывает он. - В общем, жена сказала ей, что я на работе. Потом она придумала, что у меня долгая командировка.

С идеей супруги собеседник согласился: уверен, что это самое правильное решение в такой ситуации, которое побережет психику ребенка.

- Вначале она особо не понимала, что к чему, из-за возраста. Потом это стало восприниматься просто как данность: папа работает где-то на закрытой территории, - вспоминает мужчина. - Иногда она задавала маме вопросы, но я сейчас их не вспомню. Когда дочка стала старше, возникали периодически какие-то легкие подозрения, но жена находила что ответить.

Чтобы сохранить легенду, девочку даже не брали на короткие свидания.

- Я сам в письмах и на первом свидании жене говорил, что не нужно. Потому что там общение через стекло, и это все страшно для ребенка, - отмечает он. - Из-за этого я почти два года не видел дочку, потому что длительные свидания мне не давали. Было тяжело.

С ребенком Илья общался с помощью писем и звонков. Писать девочка не умела, зато в каждый конверт вкладывала рисунок. Несмотря на отсутствие встреч, рассказывать дочери правду собеседник не хотел: очень скучал, но считал, что ее самочувствие первично.

- К тому же я понимал, что краткое свидание и мне причинит большую боль - через стекло смотреть на нее. Всеми способами пытался добиться длительного. Но сотрудников не интересовало, что есть дочь, мое состояние. По сути, если бы жена не давила с воли, то могли бы и вообще не увидеться. От меня требовали какого-то суперхорошего поведения, признания вины - я не готов был на это все.

Когда длительные встречи наконец разрешили, девочке говорили, что она едет к папе на работу.

- В первый раз мы очень боялись, как это пройдет. Дочка была еще недостаточно большая, и мы не знали, как она все воспримет, - делится наш собеседник. - Но жена говорила, что сотрудники колонии вели себя адекватно и гуманно. Дочка ничего не поняла. Когда жену обыскивали, ребенка мягко уводили, хорошо отнеслись к ней. [Решетки и прочую атрибутику] жена объясняла так, что это охраняемый объект.

Тот день Илья запомнил надолго:

- Слезы были на глазах у всех. И у дочери, и у меня, и у жены. Это была очень долгожданная встреча. Обнялись, долго сидели в обнимку.

После этого семья приезжала к собеседнику еще несколько раз. Дальше свидания проходили гладко: девочка уже знала это место, воспринимала его как какой-то непонятный закрытый объект, где трудится папа.

- Сотрудники шли навстречу, подыгрывали каждый раз, - продолжает беларус. - Я знаю тех, кто там работает. В целом отвратительные людишки. Но когда идешь с любовью, с принятием их, мол, «больные люди, жалко их, нужно к ним со снисхождением», от них тоже нормальное отношение. Смысла в ненависти нет. Я не считаю, что надо их всех четвертовать, просто должна быть ответственность за свои поступки. Поэтому в этом плане все-таки удавалось договориться.

О том, где на самом деле был ее папа, девочка узнала только после его выхода на свободу. И то не сразу: Илья решился рассказать ей спустя несколько месяцев, когда взаимоотношения наладились и ушла дистанция, которая была первое время.

- Я решил, что она должна знать. Она тоже беларуска. К тому моменту ей было уже почти семь лет - это ребенок, с которым нужно делиться, - рассказывает собеседник. - Сказали, что папа отстаивал свободу людей, чтобы в Беларуси не было такого тирана, который людей мучит. Что папа выступал за то, чтобы страна была свободной, а не под гнетом. Сначала у нее было непонимание, что такое тюрьма. Потом, когда мы объяснили, что в Беларуси не только преступники сидят, а многих людей арестовывают за их желание, чтобы в стране был порядок, свобода, законность, она на удивление все поняла. Даже недавно рассказывала однокласснице (мы сейчас живем в Испании, и у них на днях был Международный день свободы), что папа сидел за то, что хотел, чтобы в стране была свобода.

Вспоминая свой опыт, Илья отмечает: о том, что скрывали арест от дочери, он не жалеет. Уверен, что в том возрасте это было правильное решение:

- В три годика что можно объяснить? Тюрьму? Не объяснишь же демократию, свободу, гражданские права. Трехлетний ребенок это не поймет, он поймет только, что тюрьма - это плохо. Поэтому я думаю, что это самый нормальный выход.

Сейчас отношения с дочерью у мужчины вернулись на тот уровень, как было раньше.

- На все требуется время. Сразу чувствовалась дистанция довольно большая, потом около года было все хорошо, но еще не так, как раньше. И только последние полгода уже все как раньше, снова общаемся очень близко, - делится Илья. - Единственное, сожалею (и жена тоже), что самый интересный возраст я пропустил, с трех до семи лет. Вчера брат прислал старое видео, где дочке три с половиной годика - она такая смешная там. Но что поделаешь, за все нужно платить, чем-то рассчитываться. Главное, что сейчас уже все хорошо, замечательно проводим время.

«Дети несколько месяцев жили с мыслью, что они плохие, поэтому я их не люблю и бросила»

Блогерку Ольгу Токарчук задержали в мае 2021 года. На тот момент ее дочери Анюте было три года, сыну Матвею - семь. Об активности мамы дети знали, особенно старший: им рассказывали, куда уходит Ольга и ради чего.

- Дети знали, что я могу с марша не вернуться, три дня быть на Окрестина. Но тогда никто не предполагал, что репрессии выйдут на такой уровень и дойдет до уголовных сроков. Все думали, что максимум отделаемся «сутками», штрафами. А с учетом того, что у меня дети, на «сутки» не могли запихнуть, - вспоминает собеседница. - Поэтому то, что это будет так надолго, конечно, мы с ними не обсуждали. Не потому, что не хотели их ранить, просто никто не предполагал, что такое возможно.

Правда, после первого уголовного дела (его на Ольгу завели за «оскорбление судьи», но отпустили до суда под подписку и поручительство отца и бывшего мужа) собеседница стала задумываться, что ее могут задержать надолго. Тогда обсудила это с бывшим мужем и решила, что из страны уезжать не будет - была уверена, что, даже если окажется за решеткой, это продлится несколько месяцев. Предположение сбылось частично: 19 мая за блогеркой пришли, но в заключении она провела гораздо больше времени, чем ожидала.

- Когда меня задерживали, детей не было дома - их уже отвели в школу и садик. Момент разгрома квартиры они пропустили. И очень хорошо, потому что у нас не осталось сантиметра, который не разломали. Все вывернули из шкафов, диван сломали, комод из стены выдрали, - вспоминает собеседница.

В тот день родители Токарчук забрали детей к себе. Малышам ничего не говорили - оставалась надежда, что Ольгу отпустят под поручительство, как в первый раз. Вначале детей удавалось отвлекать: развлекательные центры, игрушки. Но когда спустя три дня нашу собеседницу перевезли из СИЗО в Жодино, для Анюты и Матвея придумали версию: мама заболела коронавирусом и лежит в больнице на карантине. Это решение принимали родители Ольги - обсудить с ней, что говорить детям, не успели.

- Все решилось за меня, - делится она. - Тогда я была в стрессе, потому что из профессии «мама», из благонадежной гражданки ты превращаешься в преступницу, тебя прессуют, издеваются, тебя кидают в ШИЗО. Адекватно думать и принимать решения просто не могла, оставила все на мамину ответственность. Она же была с ними, видела их настрой, делала все как лучше, чтобы сберечь их психику. А я все время думала о том, как они будут без меня, кто Анюте заплетает волосы, ноготки подстригает, сказку читает. И потом мама написала, что им сказали о коронавирусе.

Эта версия женщину устроила: тогда все надеялись, что спустя пару месяцев следствия Ольге дадут «химию» и отпустят. Дети легенду о коронавирусе приняли спокойно - но только на первое время.

- А потом пошли вопросы. Почему мама не звонит? Да, карантин, но телефоны же есть. Объяснили, что там нельзя, - рассказывает Ольга. - Матвей был постарше, он чувствовал, что что-то не так. Потом вообще сказал, мол, наверное, мы себя плохо вели, мама нас бросила. Когда я узнала, для меня это было страшным ударом. Потом - еще хуже. Они сопоставили, что раз был ковид и я не выхожу на связь - значит, вообще умерла. Тогда даже думала, может быть, сказать им правду… Потому что дети несколько месяцев жили с мыслью, что они плохие, поэтому я их не люблю и бросила. А потом вообще решили, что теперь сироты. Логика понятная: мама всегда была рядом, а тут без предупреждения пропала. В детской голове начинают перебираться всякие мысли, что могло случиться.

Ольга старалась сохранять связь, как могла, много писала, отправляла рисунки. Но это не очень помогало: дети не видели фотографий, им не звонили - и они сомневались, что письма действительно от мамы. Состояние малышей усугубляло и то, что в августе у обоих был день рождения - и все праздники прошли без Ольги. В октябре в школе и садике отмечали День матери, делали открытки - а детям некому было их подарить, некого поздравить.

- Морально невыносимо было знать, что они подумали, что я могу их бросить. Для меня это было странно, потому что они знали, как я их люблю, - признается Ольга. - А тут - такое. И у меня двадцать четыре на семь текли слезы: что с моими детьми, как они. Через три месяца в СИЗО следствие продлили, потому что откопали еще два эпизода [«нарушения закона»]. В итоге все затянулось до семи месяцев. Тогда мама предложила, мол, давай подождем до суда, вдруг «химия» - чего их травмировать, уже столько времени ждали.

На суде Токарчук приговорили к полутора годам колонии. Тогда стало понятно: дальше скрывать от детей просто не получится.

- Бабушка их собрала и сказала: «Помните, мама ходила на марши?» Объяснила, что «дядя Лукашенко тут всю страну сажает», - рассказывает Токарчук. - Матвей тот разговор не особо помнит, может, у него какая-то психологическая защита. Но мама рассказывала, что он тогда спросил: «Почему вы не рассказали об этом раньше? Я же думал, что мама нас не любит и бросила, а она оказалась героем, которого незаконно посадили. Если бы вы мне изначально сказали, мне бы не было так плохо». Объяснять, за что я сижу, ему не понадобилось: он в 2020 году втянулся в борьбу, флаги рисовал, начал в YouTube историю нашу смотреть, а не то, что в учебниках ему впихивали. Вот Анюта тогда в четыре годика не поняла, что такое тюрьма. Она только очень переживала, что меня нет рядом физически, что ее некому обнять, поцеловать. Спала с письмами под подушкой. Бабушки-дедушки есть, но никто не будет любить моих детей больше, чем я, никогда.

Окончательно дети убедились, что Ольга жива, когда в колонии ей дали позвонить с видео. А потом собеседница вместе с детьми сделала календарь, в котором считали дни до встречи. Общаться тоже стало проще: женщине уже не нужно было скрывать, где она, а дети ждали ее возвращения.

- У меня был маленький срок в колонии. Очень долго шло следствие, почти год со всеми апелляциями, поэтому в колонии оставалось буквально четыре месяца, - вспоминает Токарчук. - Меня освободили в июле, а у них в августе был день рождения, который мы отмечали вместе. Когда я вышла, Анюте исполнялось пять, а Матвею девять. Но им это все было неважно - главное, что мама рядом. Был солнечный день, они меня встретили. А я еще была с подарками: мне передавали конфеты, вкусняшки, а я все это оставляла, чтобы выйти к детям не с пустыми руками. Все счастливые были: слава богу, мама вернулась, все это закончилось.

Но разлука все равно сказывалась, отмечает собеседница: дети стали очень привязаны к маме, особенно старший. Матвей все время был как бы «маминым сыном», отмечает она.

- Нам очень повезло, что было лето, они не ходили в школу. Мне дали на работе месяц прийти в себя, мы поехали на дачу: купались, загорали, ездили за ягодами. Это немножко смягчило всю ситуацию, стресс, что мы пережили. Потому что у меня самой была жуткая нехватка детей. Когда в сентябре они пошли в школу, я впадала в панику, когда они уходили, - вспоминает экс-политзаключенная. - Постепенно все стало успокаиваться. После лета мы втянулись - работа, школа, жизнь просто вошла в привычную колею, которая была до тюрьмы.